ПУТЬ НА РОДИНУ. Ах, целина, целина… «Ну, здравствуй земля целинная!».

Перед самым отъездом на Родину мы семьей жили в Мукдене. Шел 1954 год. Жили не плохо, квартира наша была в чуринском доме при главном магазине на проспекте Чжун Шан лу. Было нас четверо: мы с мужем Сергеем, наш сынок Вовочка 2 года и моя мама, приехавшая к нам из Харбина сразу после рождения своего внучка, да так и осталась с нами. Сергей работал у Чурина заместителем начальника АХО, я - в Химическом Управлении в промышленном районе города - Тиси, преподавала молодым специалистам гидрогеологам русский язык. Директор Управления также брал у меня уроки. Материальная сторона нашей жизни была более, чем достаточной. В окружении чуринских сотрудников, а это были русские, китайцы, корейцы, оно было добропорядочным, дружественным. Поэтому, когда мы засобирались уезжать в СССР, очень многие не советовали и даже отговаривали от этой идеи. Но… мы рвались на Родину!

Это был последний наш год жизни в Мукдене. Еще с весны началась кампания по репатриации русского населения в районы целинных и залежных земель. Я была со школьной скамьи членом Союза Советской Молодежи ССМ, там, в Мукдене, у нас была ячейка, мы ходили на собрания и всякие молодежные мероприятия. Вот там-то и начали агитацию возвращения на Родину. Мы горели этой идеей и всячески старались попасть в первые ряды отъезжающих. Сергей не был эсэсэмовцем, он не любил мои отлучки и ко всему относился отрицательно. Но и он тоже горел уехать на Родину. И вот настало время, нас пригласили в советское Консульство на собеседование. Заполнили анкеты. Сотрудник начал свою речь с того, что мы едем в никуда! То есть, не должно было быть иллюзий, это не к теще на блины, он так и сказал! Может быть, будем жить и в палатках и претерпевать всевозможные трудности, вплоть до того, что в голод и холод… Мы были одержимы патриотизмом, начитавшись книг и насмотревшись советских фильмов о комсомольцах-добровольцах! Мы были непреклонны к доводам моего папы: «Ребята, там будет плохо, там будет все, о чем я видел и слышал все годы, живя на чужбине! В Советской России хорошего не придется ждать, поедем за речку, - так тогда называли страны, куда можно было поехать, туда тоже приглашали – в Австралию, Бразилию, Парагвай -Уругвай! Но местные китайские власти были в сговоре с Советами и туда не пускали добровольно. Нужно было выжидать время и платить дань китайцам, чтобы уехать «за речку!» Отец наводил справки, там было такое условие, что он может поехать только с семьей, в которой есть молодые ее члены. Только тогда это было осуществимо. Но мы-то ни в какую не хотели, только в Союз! Вот папа мой и поплатился достойным воспитанием меня в патриотизме! Он всегда воспитывал во мне это чувство, и оно сработало не в его пользу! И мы стали строить планы поездки на Родину.

Ничто нас не останавливало, ни палатки, ни холод-голод! Мы должны ехать и всё! Приехал из Харбина папа. Привез деньги за проданный дом, в котором когда-то началась наша жизнь в Саманном городке, и из которого я уехала замуж в Дальний. Мы начали собираться на Родину. Купили массу красивых вещей, изящную обувь в том числе, и я в селе, в которое нас привезли, выглядела, как и должно быть человеку, приехавшему из-за границы., особенно в то время, когда магазины были пустыми. Родители купили нам по замшевой коричневой куртке, куртки были великолепно изготовлены из тончайшей замши и выглядели очень модно. Судьба этих курток печальна: в процессе «целинной» жизни, около двух лет, пришлось продать их за хлеб насущный. В то время наши отъезжающие мукденцы покупали все, что могло пригодиться в нашей дальнейшей жизни на Родине. Покупали с собой красивые вещи - кожаные сумочки, кошельки, пудреницы с зеркальцем, украшенные красивыми орнаментами, рисунками экзотических пагод, и всяких китайских достопримечательностей. Везли все, что могло представлять ценность на случай, если придется туго, продать в трудную минуту. Люди вкладывали свои средства, чтобы как-то сохранить и уберечь все, что нельзя было тащить с собой через границу. Выдали отъезжающим списки разрешаемых для провоза вещей и запрещенных. И вот тут начались гаданья, а можно ли, а может нет, а вдруг отберут? Пришлось многое выбросить, даже нужных вещей. Тщательно отбирали фотографии в альбомах, книги, можно-нельзя! В каждой семье за всю жизнь набралось немало дорогих сердцу предметов, с которыми жаль было расставаться. Запрещено было брать с собой грампластинки с танго и фокстротами, это пережиток! И люди с болью в сердце оставляли. У нас дома тоже было около ста замечательных пластинок с Петром Лещенко, Вертинским, Шаляпиным, Реджи. Все побросали. Шерстили альбомы с фотографиями, выбрасывали все, где могли быть запечатлены японцы, а их за нашу с ними совместную жизнь было не мало, даже у нас с мамой. Она водила меня ребенком в городской сад, и меня обязательно хотели снять японские студенты, кудрявую с льняными волосами малышку в их компании. Безбожно вырезали такие фотографии! Помню, как бездумно выкидывали вон все, что могло компрометировать. Так попала на выброс бесценная моя тетрадь с записями и лекалами моего обучения кройке и шитью французским методом Ворта. Я после окончания 9 класса в каникулы прошла курс обучения у замечательной в то время портнихи Галины Демент в Харбине. До сих пор помню и жалею о содеянном!

И вот назначен был день нашего отъезда 6 июня 1954 года, из Мукдена. Мы ехали в одной из первых партий. Накануне собрали нас, несколько семей, состоявших из молодых людей и двух стариков – мужа и жены, и только было всего двое детей, наш Вовочка и Никита, сын Коли Соколова с его мамой. Мама мальчика недавно скончалась от белокровья, и они ехали втроем. Не помню, как нас провожали всем двором, Лалетины Иван, Лиля, и дочь Наташа и бабушка, должны были ехать следующей партией, и мы прощались навсегда… Помню вокзальную площадь, на ней советский танк - память 1945 года и идущий прямой стрелой от него проспект Чжун-Шан-лу… Погрузили нас в мягкие спальные вагоны, тронулись, поехали… За окнами промелькнули последние задворки города, грязные и неприглядные, оставшиеся в памяти… И вот он, Харбин… Раннее утро, но на перроне народа полно. Встречают близких, родных и просто знакомых. Среди них Волька… откуда только узнал? Но город маленький, слухами полон. Сказал, что придет к отъезду вечером провожать. Выходим в город, нас встречает отец Сергея, едем к нему в Мадягоу на Бельгийскую улицу познакомить внука с дедушкой.

Первое впечатление от Харбина: все бывшие белые стены зданий запачканы грязью так, будто страшный ураган пронесся над городом, «заплевав» стены домов. Говорят, да, 5 марта, в день смерти Сталина, погода так разбушевалась, что не было видно неба, был мрак и действительно страшный ураган, который крушил все на своем пути и нес комья грязи и щебня.. Папа наш с нами не поехал в Союз, остался на неопределенное время в Харбине. Мы много об этом говорили, доказывали и увещевали, что он должен быть с нами. Но… Он должен был остаться, чтобы в течение года ликвидировать остальное хозяйство, флигель и участок. Но основной и главной причиной было то, что он… БОЯЛСЯ! Он боялся, что не избежать лагерей, что ему не забыли Белого движения, его пули, с которой он год жил, раненый под Волочаевкой… И мы должны были на месте обо всем узнать и разобраться и ему доложить ситуацию, только тогда! И вот снова вокзал и полный перрон народа. Объятия, слезы и плач, все прощаются так, как будто едут навсегда и никогда больше не встретятся. Садимся в вагон, смотрим в запотевшие стекла, поезд трогается, едем. Проезжаем задворки Фудзядяна к сунгарийскому мосту, едем по нему, и тут прорываются потоки слез и причитаний, что это навсегда! Сейчас по прошествии всей жизни это чувство вскрыло все уголки памяти и дало понять, на сколько тогда это все обернулось трагедией для многих и многих людей, уехавших из своих теплых насиженных гнезд…

Ночь проехали по всей западной линии до станции Маньчжурия. Утро началось с того, что пришел наряд, проверяющий граждан-переселенцев, их скарб, что везут, сколько, есть ли запрещенные пластинки, журналы, а то и золотишко! Но все было в норме дозволенного. Сергей, как глава семьи, получил за нас четверых подъемные 4800 рублей (так много, казалось!), решили что-нибудь купить. Но, покупать-то нечего! Так, всякая мелочь – мыло Земляничное, халва с незнакомым названием Тахинно-ванильная, но ничего, вкусная! Да, в Китае было грязно, но здесь… здесь показалось убого грязно, люди плохо одеты, матерщина висит постоянно в воздухе, без привычки коробит слух. Как тогда все было непривычно дико, но надо было пережить все это каким-то образом. Все в дальнейшем пережилось и стало привычным, хотя до сих пор и возникают иногда противоречия. Подали состав из пульмановских старых грязных вагонов. Конечно, это был шок после спальных китайских. Деваться было некуда, начали обустраивать свое временное жилье, а ехать надо было долго, дали назначение всем вместе в Красноярский край, Сухобузимский район, село Миндерла. Где это, мы никто не предполагали, знали, что далеко и только. Был июнь довольно с холодными ночами, это не Мукден и даже не Харбин.

В передней части вагона были нары, положили туда маленьких наших мальчишек Вовочку и Никиту, дети спали головками вперед по ходу поезда, но к ночи их скатывало к проходу. Посреди вагона была печурка, грелись возле нее и варили чай. На остановках, когда наш эшелон стоял на запасных путях, наши мужчины – попутчики и земляки, ходили воровать уголь, ехать пришлось две недели. В задней части вагона стояли вещи и мебель кого-то из наших, постепенно все устроились, перегородили простынями свое пространство и так ехали дружно. Наша молодежь, Коля, Жорик, Павлик, несли дежурство и охраняли от дорожных мародеров, постарше бегали за кипятком на вокзалах, если такое доводилось. Чем все питались в пути? Да всем, что приносили к эшелону добрые и бедные тогда люди. Ведь совсем не так давно закончилась война, было голодное и жестокое время. На вокзалах было много покалеченных войной людей, безногих, безруких, на костылях и на самокатах, сидящих без нижних конечностей… Попрошайничали, собирая милостыню, были и воришки, все тогда было… А женщины выносили вареной картошки с солеными огурчиками, капусту, хлебушка, а то и яичек. Вот мы этим и питались.

Первая большая остановка была на станции Карымская, всему нашему эшелону предстояла «помывка»! Запаниковали. Родители наши были наслышаны, что в те далекие годы, когда везли советских граждан домой в Союз, в Карымской мыли и, отнимали все ценное, что было у людей, возвращавшихся из Китая на Родину. После бани шло распределение. И тут многие всполошились, боялись, что отнимут все оставшиеся ценности – обручальные кольца, нательные крестики и прочее. Некоторое время мы были в замешательстве, но все обошлось. Выдали нам обратно горячую, прошедшую обработку нашу одежду, и поехали мы дальше. Что особенно угнетало и волновало, это тяжелый женский труд, на всем протяжении нашего двухнедельного путешествия по Сибири везде можно было наблюдать, как они бедные выполняли мужскую тяжелую работу. Да, война унесла жизни многих и в лагерях в то время еще оставались мужчины. Вот и пришлось женщинам взвалить на себя тяжелую ношу…

Еще волосы вставали дыбом, когда даже малые дети вот так просто, как-будто стишки под ёлочкой, выкрикивали матерные трели, так, не задумываясь, и наверно часто не понимая даже смысла сказанного, не говоря уже о взрослых, для них иначе и разговора бы не получилось, если бы не употребление матерщины. Однажды нам объявили, что скоро подъезжаем к озеру Байкал! Мама моя встрепенулась, это были места ее детства, хотя ее вывезли тогда в Китай двухлетнюю на строительство КВЖД, с семьей двоюродного брата Антона Синицына. А здесь по ее мнению должны быть где-то в Читинской области польские поселения времен царских. Значит где-то заброшенные могилы родительские – отца, польского офицера Иллариона Круль, сосланного царем в Сибирь.. матери и младенцев братьев. Наш эшелонный народец зашевелился, кому-то очень захотелось искупаться в Байкале, шутка ли! А кому-то - попробовать Байкальского омуля! И вот Байкал! Всем эшелоном высыпали из вагонов и подались к берегу. Открылось неописуемое чудо - БАЙКАЛ-БАТЮШКА! В утреней дымке и свежести начинающегося дня предстало это чудо! Мы стояли завороженные, восхищаясь увиденным, потом все, как один, вошли босые в священные воды Байкала, и полилась песня! Пели хором «Славное море священный Байкал… и «По диким степям Забайкалья»… Как часто бывало, во многих харбинских семьях в застольях пелись эти песни, полные горечи потерянной Родины… Вода была холодной, июнь в этих местах еще не обогрел землю и воду. Появились продавцы омуля, он действительно оказался вкуснейшим лакомством, и мы набрали его предостаточно на последующий путь.

В тот год была ранняя Пасха и Троица - такой любимый всеми россиянами праздник, застала нас в пути. В этот день, когда мы проезжали мимо ближних поселков и деревень, везде люди праздновали Троицу. И было удивительно приятно убедиться, что еще остались в памяти народа христианские праздники. К вечеру возле кладбищенских оград разгоралось пьяное веселье, народ после посещения могил, «напоминавшись» на могилках своих родичей, гулял под гармошку с песнями и плясками! Во истину потомки язычников! Вот и город Красноярск, конечная наша остановка. Далее надо добираться автомобильным путем до места назначения. Выгрузили наш вагон где-то на подъездных путях, и эшелон, так долго бывший нашим дорожным кровом, ушел далее. Осталась вся наша группа в окружении багажа, как брошенная во чистом поле! Мы долго ждали, никто за нами не думал приезжать.

День уже клонился к вечеру, когда появились на горизонте две полуторки, водители поздоровались, они, оказалось, были еще и уполномочены для встречи с «китайцами», так они сразу нас назвали! Наши мужчины, молодежь - Коля Соколов, Сережа Платонов, Павлик Коссов, Жорик Малышевский и пожилой Павлов – вот вся наша мужская сила, начали погрузку нашего всех скарба на машины. А мы, восемь женщин и двое ребятишек Вовы и Никиты, стали в сторонку. Но уполномоченным не понравился такой оборот дела, почему женщины стоят в безделии и не участвуют в погрузке. В ответ наши ребята парировали, что де у нас не принято женщинам поднимать тяжести, а они как раз и были. Наконец тронулись в путь, предстояло проехать всего-то 50 километров вверх по Енисею. Дорога показалась длинной, в кабины разместили нашу маму и бабушку с малышами, остальные наверху в открытой платформе. Как мы доехали, плохо помню, было не до лирики, ехали в неизвестность, «не к теще на блины»!

Ну вот, мы на целине! Пока это тоже слабо представлялось. Въехали в село Миндерла, хотя если оно таковое, то должна бы быть церковь. От него в пятистах метрах поселок МТС, или машинно-тракторная станция. Здесь всех нас ждали уже почти достроенные пять финских двухквартирных домиков, с двумя комнатами и кухней с русской печью и плитой в каждой половине. Как оказалось, поселок этот был при МТС населен ссыльными немцами, литовцами, бендеровцами, была даже болгарская семья, с многими в течение нашей жизни «на целине» мы сдружились. Но была среди рабочих станции истинно целинная семья, приехавшая из Москвы Глазовы Володя, Тоня и их дочурка Ирочка, ставшая подружкой наших мальчишек Вовы и Никиты.

С обустройством нашего жилья утряслось. Другое дело, всех трудоспособных нужно было устроить на работу: Сергей, Жорик и Павлов, не помню имени, пошли на станцию слесарями, им было не впервой, Оля Бурдинская, будучи у Чурина художником-оформителем, стала в поселке заведующей и библиотекарем в одном лице, вот не помню, что делал Павлик, кажется он вскоре уехал. Нина Малышевская с мамой и бабушкой оказались не у дел. Мама Коли нянчила внука Никиту, он был слабенький ребенок, ему нельзя было падать из-за носовых кровотечений. Моя мама сделалась нянькой сразу двух ребятишек – своего внука Вовы и Ирочки москвички, ее мама Тоня так была рада, что не надо было в село ребенка отдавать в ясли и «подкинула» ее нашей маме, все были довольны. Пожилая Павлова осталась дома хозяйничать и кормить мужа обедами. Теперь речь пойдет обо мне. Образование? 10 классов средней школы. Кем работали в Китае? Преподавала русский язык в китайской школе, затем в Управлении Химической промышленности, также. До этого - на фирме Чурина в Мукдене в бухгалтерии центрального магазина счетоводом. Ах, значит, грамотная. Хорошо, пойдете учетчиком-заправщиком тракторной бригады. А что это такое, что за работа? Узнаете. Начальник отдела кадров Тоня Глазова – целинница, мама Ирочки Глазуночки, так Вова называл свою подружку, сказала, иди принимай дело, работа не пыльная, будешь заниматься учетом тракторной бригады. Проработала я пол-года до декабря, когда уже все полевые работы закончились и полетели «белые мухи». Как я работала, до сих пор вспоминаю, как в страшном сне.

А началось все с того, что посадили в запряженную тачанку-двухколеску, дали вожжи в руки управлять хилой лошаденкой и послали в тракторную бригаду измерять саженкой, как циркулем, только не на бумаге, проделанные трактористами все виды сезонных работ. Был июль месяц, я, не привыкшая к ходьбе, задыхаясь, вся в поту, мерила поля, которым, казалось, не было конца и края. Надо было промерить обработанное поле по периметру, нарисовать его картинку и потом все посчитать, сколько квадратных метров площади было вспахано и заборонено, потом списать горючее по норме. Я задыхалась от ходьбы по бескрайним полям, от наступившей жары короткого сибирского лета, уставала от бесконечных распрей с рабочими, им надо было списывать горючего по больше, а мне – по норме. А кругом была первозданная красота природы, незапаханные околки, на них кусты красной дикой смородины… наберешь горсть и в рот! Конечно, мучила с непривычки жажда, пот лил градом, не смотря на то, что жили в жарком климате Мукдена, порой таком знойном раскаленном «каменном мешке». А тут ширь и даль полей, красота неописуемая лесов, куда ходили за грибами и за 15 минут набирали по ведру! Втроем с мамой и сыном однажды пошли в лес, за один присест набрали рыжиков, белых и подосиновиков столько, что пришлось снять плащи и, завязав рукава, набрали еще по плащу! А в ведро – ягоды дикой клубники. И тут повстречались с беглым…, в тех местах были лагеря заключенных, мы бочком-бочком поспешили вернуться домой!

В МТС поселке жили в основном ссыльные, но те, что бродили в лесах, были беглые, и было не безопасно опрометчиво с такими встречаться, особенно одним женщинам. За месяц поездок в двуколке я научилась запрягать и распрягать лошадку, вернувшись домой, стреноживать и отпускать ее пастись. Даже научилась скакать верхом на ней без седла! Однажды, а она паслась возле дома, забыла снять с нее уздечку, утром на моей лошадке уздечки не оказалось. Кто-то ночью решил ее присвоить! Я к директору со слезами, жалуюсь, кто мог украсть и какое это безобразие! Директор МТС Любовь Львовна Раковская, недавно переведенная из норильских лагерей, имела строгий